Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: лотреамон (список заголовков)
13:30 

Адов омнибус.

Я не могу себе представить красоты, не связанной с несчастьем. (Бодлер)
Полночь. От Бастилии до Мадлен больше совсем не видно омнибусов. Я ошибся: вот один появляется вдруг, как из под земли. Несколько запоздалых прохожих озирают его внимательно, ибо он, по-видимому, не похож на другие. На империале сидят люди с застывшими, как у дохлой рыбы, глазами. Они тесно прижаты друг к другу, и кажется, что жизни в них нет; впрочем, положенное число не превышено. Когда кучер стегает лошадей, впечатление таково, будто кнут движет его рукой, а не рука кнутом. Что должно думать об этом сборище диковинных и безмолвных существ? Кто они — лунные жители? Эта мысль временами напрашивается; но они больше похожи на трупы. Омнибус спешит к конечной остановке и, одолевая пространство, скрежещет по мостовой… Он уносится!… Но нечто бесформенное гонится исступлённо следом за ним в гуще пыли. «Остановитесь, молю вас, остановитесь… мои ноги распухли, я шагал целый день… я не ел со вчерашнего… родители меня бросили… я не знаю теперь, что делать… я хочу непременно вернуться домой, и я доберусь туда быстро, если вы мне дадите место… я восьмилетний ребенок, и я надеюсь на вас…» Он уносится!.. Он уносится!.. Но нечто бесформенное гонится исступлённо следом за ним в гуще пыли. Один из этих людей с ледяными глазами толкает локтем соседа и как будто высказывает ему недовольство стенаниями, которые, серебристо звуча, доносятся до его слуха. Тот едва заметно кивает ему в знак согласия и затем вновь погружается в оцепенение своего эгоизма, как черепаха под панцирь. В чертах остальных пассажиров читаются те же чувства, что и у этих двоих. Крики, с каждым мгновением все пронзительнее, ещё раздаются две три минуты. Видно, как распахиваются на бульваре окна и чья то испуганная фигура, с лампой в руке, бросив взгляд на проезжую часть, закрывает яростно ставню, чтобы более не появиться… Он уносится!.. Он уносится!.. Но нечто бесформенное гонится исступлённо следом за ним в гуще пыли. Лишь один юноша, погруженный в мечтательность среди этих каменных изваяний, испытывает как будто жалость к несчастью. В защиту ребенка, который, с болью в ножонках, рассчитывает их догнать, он не решается возвысить голос, ибо другие поглядывают на него презрительно и властно, и ему ясно, что против всех он бессилен. Упершись локтями в колени и в ладонях сжав голову, он вопрошает себя с изумлением, таково ли оно и впрямь — то, что названо человеческим милосердием. Он согласен теперь, что это всего лишь пустые слова, которых не найдёшь даже в словаре поэзии, и он сознаётся искренне в своем заблуждении. Он говорит себе: «Стоит ли, в самом деле, думать о малом ребенке? Забудем его». Но уже покатилась по щеке подростка, который кощунствовал лишь минуту назад, обжигающая слеза. Он мучительно потирает лоб, как будто хочет рассеять завесу, пеленой отуманившую его мысль. Он яростно, хотя и тщетно, рвётся прочь из эпохи, в какую его занесло; он чувствует, что ему нет в ней места, и, однако, не может её покинуть. Чудовищная тюрьма! Мерзкая предопределенность! Ломбано, я отныне доволен тобою! Я неотрывно за тобою наблюдал, покамест лицо мое дышало общим с окружающими равнодушием. Подросток, движимый негодованием, встаёт и намеревается удалиться, чтобы не соучаствовать в дурном поступке. Я киваю ему, и он снова садится рядом… Он уносится!.. Он уносится!.. Но нечто бесформенное гонится исступлённо следом за ним в гуще пыли. Крики вдруг обрываются, ибо ребенок споткнулся об острый торец и в падении расшиб голову. Омнибус исчез на горизонте, и перед глазами осталась лишь безмолвная улица… Он уносится!.. Он уносится!.. Но нечто бесформенное больше не гонится исступлённо следом за ним в гуще пыли. Взгляните-ка на этого тряпичника, который проходит, согнувшись под тяжестью бледноватого фонаря; его сердце отзывчивей, чем у всех ему соприродных в омнибусе. Вот он поднял ребенка; будьте уверены, он его вылечит и не оставит, подобно родителям. Он уносится!.. Он уносится!.. Но с того места, где тряпичник стоит, его пронзительный взгляд гонится исступленно следом за ним в гуще пыли!… Племя тупое и слабоумное! Ты раскаешься в своём поведении. Это я тебе говорю. Ты в этом раскаешься, погоди! ты в этом раскаешься. Моя поэзия только и будет крушить человека, этого лютого зверя, и Творца, который не должен был создавать подобную нечисть! Тома, до конца моих дней, будут нагромождаться горой, но в них не найдут ничего, кроме этой единственной мысли, вечно живущей в моей душе!

@музыка: Placebo - Post blue

@темы: Лотреамон, не мое, тлен поэзии

10:39 

Тоска, которой никогда не утолить!..

Я не могу себе представить красоты, не связанной с несчастьем. (Бодлер)
"Кому хоть раз случалось провести ночь на пустынном морском берегу, тот замечал, как желтый, призрачный, туманный лунный свет причудливо преображает весь пейзаж. Как ползут, бегут, сплетаются и замирают распластанные по земле тени деревьев. Когда-то, в далекую пору крылатой юности, эта фантасмагория пленяла меня, навевала грезы, теперь же приелась. С унылым стоном треплет листья ветер, зловещим, леденящим душу басом причитает филин. В этот час во всех дворовых псов округи вселяется безумие; одичав, сорвавшись с цепи, они несутся прочь без оглядки. Но вдруг, застыв как вкопанные, тревожно озираются по сторонам горящими глазами и, подобно слонам, что в смертный час отчаянным усильем поднимают головы с беспомощно висящими ушами и вытягивают вверх хоботы, – собаки поднимают головы, с такими же беспомощно висящими ушами, вытягивают шеи и лают, лают… то как плач голодного ребенка звучит этот лай, то как вопль подбитого кота на крыше, то как стенанья роженицы, то как предсмертный хрип в чумном бараке, то как божественное пенье юной девы; псы лают, воют и рычат на звезды, на луну, на горы, застывшие вдали мрачными громадами, на хладный ветер, что наполняет их грудь и обжигает красное нутро ноздрей; на ночное безмолвие, на сов, что со свистом прочерчивают во тьме дуги, едва не касаясь крыльями собачьих морд и унося в клювах лягушек и мышей, живую, лакомую пищу для птенцов; на вора, что скачет во весь опор подальше от ограбленного дома; на змей, скользящих меж стеблей папоротника и заставляющих псов скалить зубы и злобно ощетиниваться; на собственный лай, что пугает их самих; на жаб, которых они звучно цапают зубами (а кто велел этим тварям вылезать из болота?); на ветки, что скрывают столько тайн, непостижимых тайн, в которые они пытаются проникнуть, впиваясь умными глазами в колышущуюся листву; на пауков, что зацепились и повисли на их долговязых лапах или спасаются бегством, карабкаясь вверх по древесным стволам; на воронов, что маялись весь день, ища, чем поживиться, а сейчас, голодные и чуть живые, разлетаются по гнездам; на береговые скалы; на разноцветные огни, что зажигаются на мачтах невидимых судов; на ропот волн; на рыбин, что, резвясь, выныривают из воды, мелькают черными горбами и вновь уходят вглубь; и, наконец, на человека, который обратил их в рабство.Но вот они снова срываются с места и летят напропалую, кровавя лапы, через поля, овраги, вдоль дорог, по кочкам, рытвинам, по острым камням, как одержимые, как будто неуемная жажда гонит их на поиски прохладного источника. Их протяжный вой полнит ужасом округу. Горе запоздалому ночному путнику! Псы, прислужники смерти, набросятся, и вопьются острыми клыками, загрызут – чточто, а зубы у собак отменные! – сожрут, давясь кровавыми кусками. Даже дикие звери в страхе мчатся прочь, не смея присоединиться к жуткой трапезе. А после нескольких часов такого безумного бега псы, изнуренные, вывалив из пасти языки, в остервенении набросятся друг на друга и в мгновенье ока разорвут друг друга в клочья. Но это не просто жестокость… Я помню, как однажды, глядя на меня остекленевшими глазами, матушка сказала: «Когда услышишь, лежа в постели, лай псов поблизости, накройся поплотнее одеялом и не смейся над их безумьем, ибо ими владеет неизбывная тоска по вечности, тоска, которою томимы все: и ты, и я, и все унылые и худосочные жители земли. Но это зрелище возвышает душу, и я позволяю тебе смотреть на него из окна». Я свято чту завет покойной матери. Меня, как этих псов, томит тоска по вечности… Тоска, которой никогда не утолить!.. "

@музыка: Current 93 - Ach Golgotha (Maldoror Is Dead)

@темы: Лотреамон, не мое, тлен поэзии

12:24 

Реконструкция сна.

Я не могу себе представить красоты, не связанной с несчастьем. (Бодлер)
Название: Мой эпилог. Стихотворение в прозе.
Автор: Иоганна Лауданум
Жанр: Фантасмагория; Видения; Стихотворение в прозе
Саммари: Сновиденьческие декорации апокалипсиса.
Ахтунг: Бред воспаленного бессознательного.


От автора: Читать неприменно под эту песню!





Привет тебе, о древний Океан! (Лотреамон. Песни Мальдорора.)


И снился мне Великий Океан. Алая пена вздымалась на гребнях. Ступни в горячем песке. Зной. Женский крик в агонии иль голос чаек? Мои узкие кисти рук покрыть язвами. За горизонтом - мгла. Приближается с Восточным ветром. Он играет с моими волосами. Уносит с собой белые пряди. Дети уходят в океан. Их тела слизывают багряные воды. Громогласный рев оглушает меня. Могучие древние существа поднимаются со дна времен. Со дна Великого Океана. Я могу видеть их странное обличие. Я боюсь ослепнуть и не увидеть эпилога мироздания. Древние огромные рыбы, Прародители, извиваются в предсмертной агонии. Их огромные тела, безумие неизвестного Творца, расширяются, раздуваются и взрываются, орошая Великий Океан своей плотью. Я рада, что глуха и не могу слышать прощальной песни умирающих существ. Жителей неизведанных глубин Великого Океана. Скоро все окончится и на губах играет улыбка. Жжение от ядовитого ветра на моем лице. По щекам стекают кровавые слезы. Все люди ушли в Океан. Растворились в алой воде, став ее частью. Я одна и мне одиноко, как в пустом кинозале. Но я хочу посмотреть конец этого фильма. Скоро. Уже скоро... Мгла поглотила солнце. Я - единственное живое во Вселенной. И мое время пришло. Поднимаюсь с теплого песка. Он такой же, как и биллионы лет назад, когда я беспечно лежала на нем, отдавая свое тело солнцу. Но сейчас не время сожалеть. Я иду к воде. Моя плоть распадается, но нужно дойти... Великий Океан готов принять меня. Он ждет. Он будет нежен со мной. Мои ступни погружаются в багряную воду. Растворяются. Боль. Я улыбаюсь. Погружаюсь. Растворяюсь. И вот меня нет. Нет живого во вселенной. Все мы часть Великого Океана, как когда-то. Мы вернулись, и он принял нас, своих блудных детей...
Не время для сожаления... Лишь улыбка на устах...

Послесловие.

Написано, безусловно, под усиленным воздействием Графа Лотреамона + бедное сознание автора претерпело натиск сера Лавкрафта + воздействие прекрасной мелодии ANGELO BADALAMENTI и песни The Nightingale, прослушанной минимум 20 раз до и вовремя написания данного текста.

@музыка: ANGELO BADALAMENTI - The Nightingale

@настроение: Автор в шоке 00 ))

@темы: сновиденчество, ориджинал, мой текст, лавкрафт, апокалипсис, Стихотворение в прозе, Лотреамон

Сорока на виселице

главная